…Овал отслеживал те события тогда, а сейчас их только показывал. А выводы Маргарита должна была делать сама.
Приехали они туда в конце августа. В каждом доме жили эвакуированные. Посмотреть на новоприбывших высыпало все село. Но когда колхозники увидели измождено-худую женщину с огромным животом, маленьким ребенком и с тощим узелком в руках, они…
И вновь перед Маргаритиными глазами начали проплывать события, о которых она давно забыла. Молодая женщина снова видит перед собой толпу людей, которая буквально тает на глазах, так как колхозницы поспешно расходятся по своим домам. У ее мамы подкосились ноги. И она опустилась прямо на землю, теряя последние силы вместе с остатками мужества...
И вдруг маленькая Рита увидела женщину, которая пристально вглядывалась в их лица.
- Идти-то ты можешь? - спросила она… И Маргариту вновь повел за собой голос мамы:
- У меня не было сил говорить. С самого начала войны я ни разу не плакала. А тут вдруг меня развезло. Слезы сами, помимо моей воли заливали лицо. Увидев, что я плачу, Рита начала громко рыдать и в страхе цепляться за мою юбку.
- Цыц! – сказала незнакомая женщина. Девочка от неожиданности вздрогнула и отпустила мамину юбку. Рев прекратился, но тут же перешел в громко-неудержимое икание.
Маргарита тут же вспомнила, как она изо всех сил старалась не икать. Но икота становилась все громче и громче. Она чувствовала, что задыхается и ей нечем дышать. Мама бросилась к ней. Но от резкого движения и остро-режущей боли внизу живота, согнулась пополам.
Женщина растерялась. Быстро присев на корточки, она схватила Риту за плечи и начала сильно трясти. Увидев, что ребенок продолжает задыхаться, она совсем растерялась. Нужно было что-то делать. Еще минута, - и девочка задохнется.
И Овал высветил сидящую на земле Люсю. В ее широко открытых глазах застыл ужас и боль. Она пытается встать на ноги, но не может.
- Отдайте ее мне! – кричит Люся и протягивает к Рите дрожащие руки… А женщина хватает Риту на руки и, размахнувшись со всей силы, шлепает задыхающуюся девочку по попке. Икота прекратилась. Но на девочку было страшно смотреть, потому что та вся тряслась и дергалась, как в лихорадке. Люся снова сделала попытку дотянуться до дочки, но ее согнуло от сильной боли.
Прижав ребенка к своей груди, женщина ласково приговаривала.
- Успокойся, успокойся, голуба моя! Успокойся. Теперь нам с тобой нужно помочь твоей мамке. Ей совсем невмоготу. А ты, голуба, должна мне не мешать. Понимаешь? Ты у нас уже большая, давай сюда свой нос, высморкайся, - и она краем своего передника начала вытирать Ритины слезы, смешанные с соплями. - И постарайся больше не плакать. А я даю честное слово, что с твоей мамкой ничего плохого не случится. Она женщина сильная. А ты, наверно, хочешь быть на нее похожей. Да?
Присев, она опустила Риту на землю и бросилась к корчившейся от боли Люсе. Она видела, что та делает над собой титанические усилия, чтобы не закричать.
- Потерпи! Потерпи! Главное мы уже сделали! Твоя дочка в полном порядке! А теперь мы возьмемся за тебя. Потерпи… - и, вскочив на ноги, она закричала:
- Где наш председатель, черт бы его побрал! Что, испугался ответственности?! Залез под юбку своей «наседки» и греешь там свои никчемные яйца? Так вот, я тебя предупреждаю, если что случится с беженкой, я тебя своими руками засуну туда, где ты сейчас сидишь, а мое слово и руку ты хорошо знаешь!
- А вы, бабы, чего попрятались? Боитесь, что ее к вам подселят? Можете успокоиться! Я их беру к себе! А теперь вылезайте из своих хат и бегите сюда. Да Фроську покличьте! Пусть прихватит все необходимое и мигом сюда! До районного центра мы ее все равно не довезем!
Услыхав, что Зоя берет новеньких к себе, женщины повыскакивали из своих хат. Дружно, без лишней суеты и лишних слов, они принялись помогать Зое. Две из них помогли Люсе встать на ноги и, поддерживая с двух сторон, почти на руках внесли роженицу в предбанник. Третья побежала растапливать печь, чтобы, как можно быстрее вскипятить воду. А Зоя лаконично и толково распоряжалась.
- Ты, Стеша, смотри за печкой! Да не забудь вскипятить побольше воды. Горячая вода всегда нужна! Может, мы еще успеем ее обмыть-то с дороги. Марья! А ты расстели тюфяк! Да не забудь подстелить него старое одеяло, а поверх чистое рядно и простыню. А потом сбегай в хату, открой сундук, что стоит у окна, вынь оттуда старые простыни, чистые полотенца и мою ночную рубашку. Да мигом, одна нога там, другая здесь! А где все остальные! Попрятались стервы! Можно подумать, что вы все вдруг разом забыли, как сами мучались родами! Вы же привыкли совать свои длинные носы, куда не попадя, а потом сплетничать, перемывая друг другу задницы! А сейчас, когда роженице нужна помощь, так вас и дома нет! - Зоя ругалась, а у самой пот струился по лицу от напряжения, так как она понимала, что роженица теряет последние силы от мучительных и с каждой минутой усиливающихся схваток.
- Кто из вас посмелее, помогите мне, не то она родит!. А ты лежи спокойно и не рыпайся! - прикрикнула она на Люсю. - Побереги свои силы для другого. Они тебе пригодятся, - и тут же по- особому улыбнулась, стараясь улыбкой подбодрить эту измученную незнакомку, к которой она прониклась состраданием, граничащим с неосознанной нежностью. - Да, как же зовут-то тебя, сердечная?
- Люсей! - слабым голосом ответила мама. Она очень страдала от невыносимой боли так, как схватки становились все более частыми и более продолжительными. Стараясь подавить рвавшийся из ее груди крик, она до крови искусала себе губы, которые превратились в сплошную рану.
- Ты не бойся! Ты справишься! А мы все сделаем, как надо, - обмывая маму, приговаривала Зоя. - Да и бабы у нас хорошие! Ты не держи на них зла. Сама понимаешь, в какое время живем. Приподнимись маленько, - и она ловко надела на Люсю просторную и чистую ночную рубашку. – Ну а теперь, Люся, давай! Тужься! Ты кричи, кричи, не стесняйся, кричи изо всех сил! Ишь, каким именем-то тебя нарекли - Люся. Красивое имя. У нас в Сибири таких имен нет! А жаль!
В это время вошла повитуха. Не мешкая и не теряя времени, она первым делом выгнала всех из предбанника, и Зоя, схватив Риту в охапку, пулей вылетела во двор и облегченно вздохнула.
- Слава Богу, сейчас она уже в хороших руках!
Рита тихонько всхлипнула. Она была очень напугана непривычной суетой чужих людей вокруг ее матери. Напугана измученным видом и той болью, которая полностью изменила её такое родное и любимое лицо.
- Господи! В этой суматохе я совсем про тебя забыла. А ты неизвестно когда ела и ела ли вообще. Твоя мамка, наверно, не успела тебя накормить! Она подняла с пола торбу и, заглянув в нее, обалдело уставилась на девочку.
- Боже! Так там ничего нет. Даже крошек не видно. Наверно, припасы у вас давно закончились. Значит, вы голодали, - причитала Зоя.
«Какие все-таки странные люди, эти взрослые, - думала Рита. - Наверно, когда эта симпатичная тетя была маленькой девочкой, у нее была злая мама, которая плохо к ней относилась и поэтому она звала ее мамкой, а со временем к этому привыкла.
За долгие два месяца езды и скитаний Рита привыкла слышать проклятия, отборный мат, отчаянный плач отставших от своих мам или потерявшихся в вокзальной суматохе детей, слышала, как некоторые из них, обзывали своих мам самыми последними словами, и сама жила в постоянном страхе, боясь потерять свою маму.
- Идем, моя рыбонька! Я тебя накормлю, помою, а потом уложу спать. Не бойся меня! Я это сделаю не хуже, чем твоя мамка, - тихим голосом приговаривала Зоя. – А я знаю, что она тебя очень любит. Правда? - задавая этот вопрос, она легонько поглаживала мою спину.
Впервые за долгие месяцы скитаний девочка улыбнулась.
- А ты умеешь-то говорить? - спросила Зоя. Рита кивнула. - Тогда давай с тобой знакомиться. Меня зовут Зоей, а тебя?
- Р-и -т-ой, - с неимоверным усилием произнесла она, так как во рту пересохло.
- А скажи мне, рыбка, когда ты в последний раз ела, - спросила Зоя, наполняя тарелку наваристым , вкусно пахнущим борщом с мясом. От запаха пищи у Риты потемнело в глазах, а живот свело от голодных спазмов.
- Рита, возьми хлеб, ложку, дуй и кушай медленно. С голодухи сильно наедаться вредно и даже опасно. Я не знаю, сколько дней вы с твоей мамой обходились без пищи.
Проглотив несколько ложек, глотая слюнки, Рита отодвинула в сторону почти полную тарелку борща.
- Это для мамы, - сказала она, облизывая ложку.
- Что для мамы? - не поняла Зоя.
- Борщ! - серьезно ответила девочка. Зоя всплеснула руками.
- Ешь, давай ешь, для мамки твоей вон еще сколько осталось! Не бойся, у меня вы с голоду не помрете!
- Вот при каких обстоятельствах мы познакомились с Зоей. А потом стали близкими подругами…. - и мамин вздох снова повел Маргариту за собой.
- У меня родилась дочь!.. - и источник, бьющий из глубины ее памяти и памяти Овала исчез. Молодая женщина вернулась в реальный мир, в котором страдала мать.
- Моя девочка родилась в последних числах августа, крепким и на редкость здоровым ребенком. - Люсин голос начал прогибаться под стопудовой тяжестью воспоминаний и, надломившись, перешел на прерывисто-свистящий шепот. В чуткой тишине ночи были отчетливо слышны всхлипывания, перешедшие в рыдание, тяжелый вздох и тишина.
- Она была красавицей. Когда мою куколку обмыли, те женщины, что помогали мне при родах, смотрели на ребенка с восхищением и при этом быстро, быстро крестились.
- Сколько раз я принимала новорожденных не перечесть, а такое дитя вижу впервые! Личико, как ясное солнышко, а тельце, ручки и ножки такие складные и гладкие, какие бывают только у ангелочков..
- Такое дитя природа создает один раз в сто лет! Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, - сказала Зоя.
- В ней было все: красота, детское обаяние и море симпатии.
Моя хозяйка вытащила из хлева старенькую люльку, наложила туда всякой травы, предохраняющей ребенка от дурного глаза и навязала ей на ручки и на ножки ниточки из мягкой красной шерсти. Для меня этот ребенок был всем. Понимаешь, всем! Я не могла на нее надышаться… В минуту безысходности, когда меня покидали силы и хотелось наложить на себя руки, этот ребенок начинал толкаться внутри, как будто хотел напомнить, что он частица тебя, и я не должна об этом забывать. Он вливал в меня новые силы. В эти минуты я чувствовала себя намного увереннее. И я загадала, если я рожу здорового ребенка, все будет хорошо, ты не погибнешь, и мы обязательно встретимся. ..
- Ты не можешь чувствовать мою боль! Ты не видел свою дочь! Ты не видел мертвого ребенка, а рядом с ним трехлетнюю девочку, которая, заботливо укрыла свою сестренку всем тряпьем, которое она нашла в нашей каморке. А сама лежала рядом в одной рубашонке, так как ей самой нечем было укрыться. Одну руку она просунула под спинку сестрички, а в другой худюще-посиневшей от холода сжимала полную бутылочку той бурды, которую я оставила для малышки в то злосчастное утро. Одна лежала мертвая, а другая, как будто спала, тесно прижав к себе окоченевшее тельце ребенка. Я бросилась к ним, одна лежала холодная, как лед, а другая горела от жара. В бреду она повторяла одни и те же слова:
- Алечка, открой глазки, открой, пожалуйста, глазки и посмотри на меня. Открой ротик и немножко поешь! Поешь! Мама скоро придет, и все будет хорошо!
Младшую уже похоронили, а старшую ждала та же участь. Люсин голос стал глуше. В нем слышалась такая страшная боль, боль, которую она пронесла через всю свою недолгую жизнь.
Детская память иногда может оказать большую услугу, начисто стирая страшные и непонятные для ребенка вещи. В три с половиной года девочка не могла знать, что такое смерть.
Слушая страшный рассказ мамы о том, что ей пришлось пережить, Рита вспоминала расплывчатые образы людей и событий, которые остались в самых дальних уголках ее памяти. К своему удивлению, она вдруг ясно и четко вспомнила все, что произошло в этот злополучный день, а Овал иллюстрировал. Маленькая Рита, сидя в постели, дрожала от прорвавшихся воспоминаний. Ей было страшно. Хотелось вскочить и побежать в комнату родителей, лечь между папой и мамой и спокойно заснуть в их тепло-надежных объятиях. Сидя в постели и, обхватив руками согнутые в коленях ноги, Рита чувствовала, как зыбкие и похожие на мираж воспоминания обретают реальные черты, постепенно трансформируясь в реальных людей, освежая в памяти давно забытые события, которые добрая детская память хотела похоронить навсегда под плотным покрывалом времени.
А Люся все говорила и говорила. Начав, она должна была выговориться до конца, до самого донышка, чтобы хотя бы чуть-чуть снять с себя бремя, которое не давало ей спокойно жить.
Через несколько часов тетя Зоя, подхватив Риту на руки, вбежала в комнату, где находилась роженица. Несмотря на пережитые мучения, ее агатовые глаза светились радостью.
- Ритуля! Иди сюда! Залезай на топчан. Я хочу познакомить тебя с твоей сестричкой. - Склонившись над маленьким свертком, Рита вдыхала чистый запах младенца, смешанный с запахом мамы.
-«Мама жива. Теперь у меня есть маленькая сестричка». - От нахлынувшей на нее радости девочка заплакала.
- Доченька у тебя что-то болит? - обеспокоено спросила мама.
- Нет, ничего не болит. Я разглядывала личико малышки. Мамочка, она такая красивая! Мы с ней совсем разные - она похожа на тебя, и я ее очень и очень люблю!»
Рита, действительно любила ее без памяти, и сестренка платила тем же.
Зоя, повитуха и все помогающие ей женщины передавали ее из рук в руки, ахая от восхищения.
- Хватит на нее пялиться, а тем более восхищаться! А то, еще не приведи Господи, - сглазите! - и Зоя быстро перекрестила малышку. - Отдайте ее матери! Ребенок должен, как можно быстрее взять грудь и высосать самые первые капли молозива, которое привяжут ее к матери и защитят от многих болезней. Пусть Люся ее спокойно покормит, а мы пойдем на кухню и выпьем за здоровье новорожденной и ее матери!
Накормленная, чисто вымытая Рита, крепко спала на печке рядом с младшим сыном Зои Петей. Ему было шестнадцать лет. Он очень привязался к Рите, возился с ней, вырезал из дерева что-то похожее на куклу, а Зоя соорудила ей тряпочное туловище, руки, ноги и сшила для куклы одежду.
- Ритка! Держи, это тебе! Теперь у тебя есть настоящая кукла! - улыбаясь, сказал Петя, - вспомнила Рита.
- А Рита, эта маленькая чертовка, бросилась к Пете и повисла у него на шее. И он стал кружиться вместе с ней до тех пор, пока они оба без сил не свалились на пол.
Как-то вечером Петя сказал:
- Мама, тетя Люся! Я хочу, чтобы вы знали и хорошо запомнили, когда Рите исполнится пятнадцать лет, мы с ней обязательно встретимся, а когда ей исполнится семнадцать, сразу же после выпускного балла в десять часов утра мы с ней поедем в ЗАГС и распишемся. Она моя суженая. Поняли!
Это было сказано с такой верой и так серьезно, что мы с Зоей уставились на него, не зная, что сказать, пытаясь разглядеть в них простое юношеское бахвальство. Петя не смутился и не отвел глаза в сторону. Это не были слова подростка, это были слова мужчины. Он сказал, а я взрослая женщина ему поверила. И, как видишь, не только поверила, но и запомнила.
И все-таки я попыталась его переубедить:
- Петя! После войны мы поедем к себе домой, и никто не знает, как сложится наша судьба, где и в каком месте мы будем жить. Ритин отец человек военный. Он офицер! Пограничник! А границ в нашей стране бесчисленное множество. Так что не зарекайся. Пройдут годы, и ты об этом забудешь.
- Петька! Ты что сдурел, или заучился? Она же еще совсем дите. Ей то всего то четыре годочка от роду! Что на тебя наехало, аль белены объелся! Вот чудило, - в сердцах выговаривала ему Зоя.
- Мама! Ты меня хорошо знаешь! Я своего добьюсь! Мы с ней встретимся, а когда придет время - поженимся. Вот так!
- Петя, постой! Давай поговорим, - перебила Люся. - Допускаю, что вы действительно встретитесь. Но ты же не знаешь, какой будет ее внешность, характер, взгляды на жизнь. И потом, через тринадцать лет, тебе будет уже двадцать девять. Ты станешь зрелым и самостоятельным мужчиной. В твоей жизни будут увлечения, встречи, расставания, а может, к этому времени ты встретишь ту единственную и станешь отцом. Жизнь есть жизнь! Разве я не права? Согласись, что я права.
Моя Рита играла с куклой. Услышав свое имя, она подняла глаза и уставилась на Петю, ловя каждое сказанное им слово.
- Правильно Петя! – Она не выговаривала букву «р», и у нее получилось, что-то похожее на слово - пхавильно! – И мы с тобой обязательно поженимся, потому что я тоже тебя люблю и буду тебя ждать! - совершенно серьезно заявила она.
Мы все попадали от смеха! Даже Петя смеялся, настолько это выглядело комично.
- Смейтесь, смейтесь! Смейтесь сколько угодно! Но так оно и будет! - и он, хлопнув дверью, выскочил из хаты.
Петя был очень красивым юношей: высокий, стройный с сильным, хорошо развитым торсом. Выглядел он намного старше своего возраста. Его выразительные глаза и лучезарная улыбка, улыбка его матери, открывала ряд крупных, здоровых зубов, белизну которых подчеркивал мягкий черный пушок, который начал только, только пробиваться, еще больше подчеркивая красоту его большого рта. А кроме того, он был очень талантлив.
Это был поистине солнечный мальчик!
В шестом классе он проштудировал все учебники старшего брата за десятый класс. А когда тот поступил в институт, помогал ему разобраться со сложнейшими геометрическими задачами и чертежами. Зоя очень гордилась своими сыновьями и молила Бога, чтобы война вернула ей старшего и не успела забрать на фронт младшего.
Три месяца я жила у Зои. Это были самые спокойные и сытые месяцы за все время эвакуации. Бывает так, что природа в одного человека вкладывает все то, что можно разделись на несколько человек. Врожденная мудрость и ум, практичность и доброта, чувство долга и обостренное чувство справедливости, терпимость сочетались у нее с твердостью духа и верностью ко всем тем, кого она любила, с кем дружила и кому верила.
А Зоя знала, что ты потеряла документы? - тихо спросил отец.
- Конечно! Слушай!
- Зоя, я должна тебя предупредить, что у меня нет ни паспорта, ни свидетельства о рождении Риты.
- Как это нет? – встревожившись, спросила она.
- Зоя, я не хочу, чтобы твоя доброта и порядочность обернулась для тебя бедой. Если кто-то узнает, что я живу у тебя без документов, тебя ничто не спасет: ни заслуги твоего мужа, который был председателем самого передового и зажиточного колхоза во всей этой огромной области, ни то, что он коммунист, ни то, что он, старший сын и дочь пошли добровольцами на фронт.
- Не может быть! - стукнув кулаком по столу, крикнула Зоя.
- Может, Зоя, еще как может! А кроме того, Зоя, ты должна знать, что я не русская, а еврейка!
- Что, что?! Ты еврейка, да не может такого быть! - Она смотрела на меня во все глаза.
- Почему не может быть? - еле ворочая языком, спросила её я.
- Да ни почему! - ответила она.
- Ты хочешь, чтобы я ушла? Тогда так и скажи!
Теперь уже Зоя растерянно смотрела на меня, ничего не понимая.
- Стоп, Люся! Стоп! Притормози! И давай сразу же расставим все по своим местам. Лично для меня твоя национальность не имеет никакого значения! Не мы с тобой виноваты в том, что люди единого Бога и Творца Вселенной, назвались разными именами и обрядились в разные одежды. Бог один, а мы люди - его дети!
У меня, наверно, был до того дурацкий вид, что она стала смеяться.
- Люся! Ты веришь в Бога? Только скажи честно, - переходя на шепот, спросила она.
- Не знаю, Зоя, просто не знаю, что тебе сказать!
- А ты не бойся меня и просто скажи! - настаивала Зоя.
- Я тебе верю и поэтому не боюсь! Но я и вправду не знаю, и никогда над этим не задумывалась!
- А ты, Люся, все-таки подумай, а потом скажи! - настаивала Зоя.
- В душе - да. В душе - верю. Но я никогда об этом не думала. Ведь я была комсомолкой!
- А я верила и верю! И соблюдаю все христианские праздники и посты.
- А как относится к этому твой муж и дети? - спросила я.
- Да никак! Я никому из них свою веру не навязываю. Знают, пусть знают! Все то, что они видят с детства, все равно западет им в душу и останется там до самой смерти. А их жизням вера в Бога не помешает, а помочь может! В этом я уверенна. Именно она поможет им стать настоящими людьми! И знаешь, Люся, мне иногда кажется, что я не достойна того счастья, которое выпало на мою долю. Я имею в виду моральную сторону жизни, а не материальную, так как мы все предыдущие годы жили очень скромно. Денег у нас не было, их нам всегда не хватало, - повторила она.
- Ну, Люся, хватит говорить обо мне. Давай вернемся к тебе! Рассказывай, что было потом? Мы остановились на том, что ты мне сказала, что все может случиться! - напомнила мне Зоя.
- Может, еще как, может! Чем мне помогло, что мой муж кадровый офицер, коммунист и с пятнадцати лет служит в Красной армии. Служил и защищал от врагов все самые опасные границы страны, а сейчас, как и твой, воюет на фронте. Я ничего не знаю о нем, а он ничего не знает обо мне. А на меня всем наплевать! Я побывала во всех военкоматах и во всех отделениях милиции. В одних от меня просто отмахивались, дескать, отвяжись по добру – по здорову. Идет война, и нам не до тебя. А в милиции мне отвечали одно и тоже:
- Скажи спасибо, что мы тебя отпускаем, а не сажаем в тюрьму. Таким, как ты, там как раз самое место!
В первый раз я просто обомлела, а потом испугалась, думала, что от страха рожу прямо там, в военкомате. Еле оттуда ноги унесла.
А в другой раз, когда мне в очередной раз указали на дверь, я поняла, что мне терять нечего, уселась на стул в приемной начальника военкомата и сказала:
- Отсюда я не уйду, разве что ногами вперед! Буду сидеть здесь, пока не попаду на прием к военкому.
Дежурный сначала опешил, а потом аж взвился. Его перекосившееся от злости лицо покрылось бурыми пятнами. Привстав со стула, он, рявкнул, брызгая во все стороны слюной.
- А мы тебя просто выставим отсюда! А если будешь много выступать, упрячем в тюрягу! И не таким птицам, как ты, тут крылышки укоротили! А со своей девчонкой можешь уже попрощаться! Ее мы у тебя отберем и сдадим в детский дом, созданный специально для детей без имени и фамилии! - орал он.
От его поганого рта смердило, как от заброшенной помойки. Этот запах был настолько отвратителен, что я сплюнула в стоящий рядом замызганный бак с окурками от папирос.
Услышав, что ее собираются у меня забрать, Рита бросилась ко мне, стараясь обхватить руками мою необъятных размеров талию и, уткнувшись головой в живот, сотрясалась от сдерживаемых рыданий. Я чувствовала, как ее бьет нервная дрожь. Забыв, где я нахожусь и зачем пришла, я вскочила со стула и заорала на него, топая ногами:
- Ах ты, подонок! Ты угрожаешь, что отберешь у меня ребенка, а на-ка тебе, выкуси! - И я, свернув дулю, сунула ему прямо в его поганую рожу. - Ты здесь сидишь и штаны протираешь да еще берешь на себя право издеваться над женой офицера, пришедшей в военкомат за помощью, которую мне здесь обязаны предоставить. Мой муж и отец этой девочки воюет с фашистами, а ты тут мне качаешь права!!! Тут военкомат, а не милиция! И меня никто сюда не приводил, а пришла я сюда сама, своими ногами! А раз так, значит, я имею на это полное право! Так что заткнись и сиди ровно!
И, как это ни парадоксально, он, как куль, плюхнулся на стул с выпученными глазами, но, слава Богу, с закрытым наглухо ртом.
Зоя хохотала, вытирая рукой выступившие от смеха слезы.
- Ай да, Люся! Вот тебе и тихоня!
Не знаю, чем бы это закончилось, но вошедший в приемную офицер еле сдерживался, чтобы не рассмеяться при виде постыдной капитуляции своего подчиненного.
Открыв дверь своего кабинета, он жестом пригласил меня войти.
- Круто, очень круто вы «задвинули» моего подчиненного! По вашему виду я бы никогда не подумал, что вы на это способны!
- Я уже сама не знаю, на что способна. Мне надоело впустую ходить по разным инстанциям и выслушивать от никчемных и в большинстве своем ни на что не способных «холуев» угрозы, граничащие с абсурдом, - вытирая рукой струйки пота с лица и тяжело опускаясь на стул, ответила я.
Первый раз я встретила человека, который меня внимательно выслушал не перебивая, не пытаясь сбить с толку и запутать в ловко расставленной ловушке из дурацких вопросов. Военком слушал молча, делая для себя пометки на чистом листе бумаги, а потом, пробежав по нему глазами, вложил в лежащую на столе папку.
- Люся, извините, но вы не назвали свое отчество! Представляешь, Зоя, не гражданка, а просто по имени – Люся. От неожиданности и благодарности я потеряла дар речи.
- Пройдите с ребенком в соседнюю комнату и заполните этот бланк… Сами справитесь?
Я кивнула и, быстро прочитав бланк, подняла на него глаза, полные страха. Он все понял.
- Не волнуйтесь, все будет в полном порядке. Эти данные мне нужны для того, чтобы Центр мог проверить, подтвердить и восстановить ваше право на получение новых документов. Я обещаю приложить максимум усилий, чтобы ускорить вашу легитимность. Но сами понимаете, время тяжелое и не все можно сделать так быстро, как мне бы этого хотелось. Да, ситуация у вас не из легких! - посочувствовал он. - А где вы остановились?
В его голосе и во всем облике было столько человеческой доброты, что я растерялась.
- Нигде! У нас нет теперь дома! - ответила Рита. - Я и мама живем в поезде! - вставила дочь, которая всегда помалкивала в присутствии незнакомых ей людей.
- Как это в поезде?
- А вот так! Денег у меня нет, так как у меня нет документов. Это раз. На работу не берут по этой же причине, да еще потому, что мне скоро рожать. А на квартиру по всем трем причинам сразу. Везде требуют паспорт, а без него ты не человек, вот и весь разговор.
- Как и где мне вас искать? - спросил он.
Не зная почему, но я не побоялась рассказать ему, что думаю делать в тех обстоятельствах, которые вынудили меня принять дико–безрассудное решение. Одно слово - безысходность. Тут хоть удавись - а выхода нет.
- Я решила доехать до самого далекого и захудалого разъезда. Там выйти, разыскать село и попытаться устроиться на работу. Может, повезет и меня примут из–за нехватки рабочих рук. О потере паспорта промолчу. Может, там нет такого строгого паспортного режима, как здесь, и я смогу получить метрику на новорожденного без всяких проволочек. А что будет с нами, если роды прихватят меня по дороге, я не могла и не хотела думать.
- Как только найду такое место, я пошлю на ваш военкомат запрос, а вы, пожалуйста, не забудьте мою фамилию и поскорее вышлите мне мои документы. Прошу вас! Очень вас, прошу!
- Вот это хорошо! Это просто замечательно! - ликовала Зоя. Теперь, как только ты немного окрепнешь, мы поедем с тобой в наш областной военкомат, а военком - лучший друг моего мужа. Надеюсь, что он нам поможет справиться с этой задачей. А теперь никому ни слова, - строго предупредила меня Зоя.
- Зоя! А как быть, если у меня попросят паспорт в правлении колхоза, или того хуже сам председатель? Что тогда?
- А вот тогда и будем думать, а теперь ложитесь спать. Время уже позднее, а мне завтра рано вставать!
Прошло три месяца, я уже давно работала в колхозе. Зоя научила меня не бояться доить. Накормив и уложив детей спать, мы усаживались на покрытый чистым домотканым рядном топчан и, прислонившись замерзшими спинами к еще теплой стене русской печки, рассказывали друг другу обо всем самом сокровенном. Вспоминали детство, юность, замужество и все самые знаменательные события до этой проклятой войны.
